2002: Ромек Е.А. К вопросу о противоречиях концепций душевной болезни

Наряду с классическими гипотезами патологии мозга [4] или физиологических дефектов всего организма в качестве причин эндогенных психозов психиатрия ХХ в. выдвигает и более утонченные предположения. Есть среди них совершенно экзотические, как, например, идея отечественных врачей В.П. Протопопова и А.С. Чистовича о вирусно-стрептококковой, т.е. инфекционной, природе шизофрении, или сходная с ней «теория» кишечной интоксикации Бускаино (Buscaino). И все же превалируют апелляции к генетическим и биохимическим процессам. Что касается первых, то обычно ссылаются на частые случаи заболеваний эндогенными психозами в одной семье, которые якобы неоспоримо доказывают их генетическую обусловленность. Однако, если принять во внимание исключительно симптоматическую — т.е. опирающуюся на описание «ненормальных» аффективных и поведенческих реакций — диагностику этих расстройств, то возникают серьезные сомнения в доказательности генетически-психиатрической экспертизы. «Насколько трудно переносить наследственно-биологические понятия из области соматической в психиатрию, показывает уже многозначность основного понятия учения о наследственности — фенотипа. То фенотипом объявлялась лабильность настроения, то его искали не в психозе, а в гипотетическом соматозе» [4, с. 88], — пишет Х. Вайтбрехт. И как же могут звучать вопросы эксперта, полагающегося не на гипотезы, а на достоверные признаки маниакально-депрессивного расстройства: «Кто из ваших родственников испытывал «тревожное состояние, словно при нечистой совести, которая не дает уснуть», чувствовал, что «все утратило всякий смысл и всякую ценность», подумывал о самоубийстве или испытывал «приступы беспричинного счастья»? Интересно, есть хотя бы одна семья в целом мире, которая — при честных и откровенных ответах на вопросы такого рода — оказалась не отягощенной тяжелой психопатологической наследственностью? Но даже если отвлечься от подобных сомнений и признать результаты генетического обследования психотиков, разве не обесценивает их тот признаваемый психиатрами факт, что наследование психических расстройств не подчиняется известным генетическим законам? «Не удивительно... — замечает швейцарский психиатр Я. Вирх, — что прекратились уже поиски правил наследования, поскольку принятие полимерной наследственности удовлетворяет так же мало, как и простое менделевское расщепление» [4, с. 16]. Удивительно то, что несколькими строками выше тот же Вирх пишет о неоспоримости генетической обусловленности эндогенных психозов...

Исследования биохимических аномалий (нарушений обменных, гормональных и нейробиологических процессов) при эндогенных расстройствах также велись достаточно интенсивно, правда, приоритет в первой половине ХХ в. отдавался шизофрении и генуинной (соматически необусловленной) эпилепсии в виду выраженности при этих заболеваниях телесных синдромов (кататонии, судорожных припадков и т.п.). Несмотря на обнаружение множества различных аномалий, сопровождающих психические болезни, каузальную зависимость между ними выявить так и не удалось, поскольку, во-первых, ни одна из этих аномалий не сопутствует определенному расстройству постоянно и обратимо, и, во-вторых, сопровождают они телесно выраженные симптомы, а не то, что в психиатрии именуется «изменением характера и личности» и конституирует картину того или иного психического заболевания. Замечание Я. Вирха о концепции Гьессинга, считавшего причиной шизофренической кататонии раздражение диэнцефальных вегетативных центров продуктами распада белков крови или печени, указывает на типичные дефекты биохимических исследований душевных расстройств: «Остается... непонятным, почему в одних случаях кататонические фазы сопровождаются ступором, а в других — возбуждением, почему в случае ступора у одного больного наблюдаются бредовые идеи, у другого — страх, у третьего — чувство блаженства, а у четвертого — смена всех этих состояний. Тем более остается необъясненной сама шизофрения как таковая...» [4, с. 14].

Итак, в распоряжении д-ра Конрада, укорявшего коллег в смешении феноменологии депрессивных состояний с чувствами нормальных людей, не было никаких сколько-нибудь надежных доказательств обусловленности этих состояний органическими аномалиями. Отсутствие таких доказательств было в середине ХХ в., как, впрочем, и в наши дни, общепризнанным фактом. Зная это, К. Конрад, тем не менее, писал: «Мы же убеждены, что в основе истинного депрессивного или маниакального психоза должно (курсив мой. — Е.Р.) лежать структурное изменение, природа которого сводится в конечном счете к функциональному изменению субстрата...» [4, с. 259]. Стало быть, единственным основанием утверждений д-ра Конрада была вера в то, что чувства человека представляют собой функцию его организма.

То же a priori обнаруживается в интерпретациях отклоняющихся от нормы мышления, поведения и даже характера. Хотя этиология детского слабоумия (dementia infantis) не выяснена, д-р Г. Штутте выражает уверенность в том, что «в основе заболевания лежит органический церебральный процесс, о природе которого ничего достоверно не известно» [4, с. 737]. Несмотря на отсутствие какой бы то ни было ясности [5] в вопросе о патогенезе эпилептических припадков, именно в патологических изменениях (органических или преморбидных), вызванных эпилепсией, Г. Шорш видит причину таких черт характера, как «эгоцентризм, неизменная уверенность в своей правоте, властолюбие и честолюбие, повышенная впечатлительность и раздражительность, мстительность и агрессивность... преувеличенная забота о своем здоровье и вообще о личном благополучии... своенравие, упрямство, безапелляционность, строптивость и сварливость» [4, с. 448].

Оборотная сторона этого a priori, а именно убеждение, что органические аномалии обусловливают «патологические» чувства, мышление и поведение, также принимается биологической психиатрией в качестве само-собой-разумеющегося. Скажем, преждевременное половое созревание (pubertas praecox) рассматривают в качестве причины ускоренного умственного развития. «У генитосоматических преждевременно развитых детей, — пишет в Г. Штутте, — часто отмечается раннее развитие интересов в виду того, что их общий уровень влечет их больше к взрослым, чем к ровесникам». Но так же, как К. Конрада, Штутте не удовлетворяет столь очевидное и не имеющее отношения к медицине объяснение. «Несомненно, однако, — продолжает он, — что это ускоренное развитие интересов обусловлено не одной реактивностью: многие случаи свидетельствуют о первичности этих интересов, о недетском отношении к окружающему миру, о развитом социальном чувстве и склонности к философском умозрениям» [4, с. 746]. Веру д-ра Штутте в органическую обусловленность и патологический характер раннего увлечения философией не могут поколебать даже эмпирические данные, приведенные им страницей ранее: у 29% из примерно 300 наблюдавшихся им и его коллегами детей с диагнозом pubertas praecox психическое развитие соответствовало возрасту, у 31% отмечалось отставание, а у 36% — опережение нормы для их возраста [4, с. 745]. Следовательно, генитосоматическая преждевременная зрелость обусловливает нормальное и замедленное интеллектуальное развитие практически в той же мере, что и ускоренное... Гипотеза Штутте опровергается собранными им же самим эмпирическими данными, но — странное дело — он словно бы не замечает этого. Уж такова сила a priori: противоречащие ему факты либо отбрасываются как случайные, либо интерпретируются тенденциозно: в самом деле, ведь у 36% испытуемых интеллектуальное уровень все же был выше, чем положено!

Страницы