2002: Ромек Е.А. К вопросу о противоречиях концепций душевной болезни

Редукции мышления, чувств, поведения, характера, личностного становления к органическим функциям, а человека — к его органическому существованию даже в рамках биологической системы базисных идеализаций порождает множество несоответствий и противоречий, аналогичных отмеченным выше. Некоторые из них клинической психиатрией попросту игнорируются.

Описывая симптоматику моторной формы афазии, при которой «дети понимают обиходный язык, жестами выражают свои желания... но не обнаруживают ни малейшей склонности к речевым актам» [4, с. 716], Г. Штутте предполагает вслед за Вернике, что она вызвана нарушениями речедвигательного центра, а в некоторых случаях — «пренатальным повреждением головного мозга» [4, с. 716], т.е. органическими аномалиями. Но, когда речь заходит о терапии моторной афазии, он рекомендует «совершенствовать речевую активность с помощью упражнений на жужжание, пение и ритм...» [4, с. 716]. Одно из двух: либо имеет место «повреждение головного мозга», биологический дефект, без ликвидации которого ребенок обречен на психическую неполноценность, либо афазия устраняется тем, что Л.С. Выготский вслед за В. Элиасбергом называл искусственными психологическими орудиями (жужжанием, пением и другими формами межличностного взаимодействия), — «особыми культурными орудиями, приспособленными к психологической структуре такого ребенка» или «особыми педагогическими приемами, позволяющими ему овладевать общими культурными формами» — речью, произвольной памятью и т.п. [2, с. 28]. В последнем случае предметом коррекции (а значит, и причиной «психического расстройства») становится не биологический дефект, даже если он наличествует, а его социальные следствия — аномалии «неорганического тела» индивида, или нарушение его отношений с другими людьми и окружающим миром.

Не артикулируя данное противоречие, Штутте разрешает его практически, вступая со своими юными пациентами в коммуникацию; и всякий раз, когда ему удается научить афазика говорить — не важно, при помощи звуковой речи или языка жестов глухонемых и т.п. — он эмпирически доказывает истинность известного теоретического постулата Л.С. Выготского, согласно которому «все высшие формы интеллектуальной деятельности, равно как и все прочие высшие психические функции», формируются только в ходе овладения «культурно-психологическими орудиями, созданными человечеством в процессе исторического развития и аналогичными по психологической природе языку» [2, с. 25], т.е. представляют собой функции социальные, а не биологические.

К концепции высших психических функций Л.С. Выготского и ее применению в дефектологии мы обратимся позже, теперь же вернемся к анализу противоречий биологической психиатрии. Осознаются эти последние, как правило, в случаях максимального приближения «психического расстройства» к норме, социальной или биологической. Одним из таких «расстройств», несомненно, является старость, или «психическое старение», которое выделяется в клинической психиатрии в особый нозологический раздел. Патогенетические гипотезы психиатрии сениума аналогичны общепсихиатрическим: причины «старческого слабоумия», «сенильных психозов», снижения памяти, «патологических» изменений характера и личности пожилых людей усматриваются в наследственной и конституционной предрасположенности, биохимических сдвигах, атрофии головного мозга и т.д. Но есть и differentia specifica — роль пускового механизма всех названных патологий отводится «инволюционным процессам организма», т.е. собственно старению. Однако, в отличие от шизофрении, эпилепсии, энцефалита и т.п., старость ожидает каждого человека, и встреча с ней тем более вероятна, чем более здоровым с медицинской точки зрения он является. Значит, если верно, что душевные процессы представляют собой органические функции, то психическая деградация в старости с сопутствующими ей социальными и юридическими следствиями, о которых речь пойдет в следующем параграфе, неизбежна для подавляющего большинства людей, включая геронтологов от психиатрии. Вот тут-то биологический редукционизм и дает сбой [6].

«Психиатрия сениума» демонстрирует поразительную отзывчивость к психологическим концепциям. Живейший отклик находит в ней, например, теория компенсации А. Адлера, согласно которой органический или психологический дефект не только не предопределяет патологическое, регрессивное и т.п. развитие личности, но, напротив, может стать мощным стимулом ее совершенствования, и следовательно, «в одних и тех же (биологических — Е.Р.) фактах можно усматривать как ущерб, так и выигрыш» [4, с. 784]. Невосприимчивость пожилых людей к новым идеям компенсируется «долговечностью и прочностью навыков, спокойной рассудительностью, способной создавать произведения искусства», — пишет Груле. «Наряду с убыванием механической памяти сохраняется память систематическая, т.е. способность группировать, упорядочивать и сравнивать», — подчеркивает Матцдорф. «Способности угасают, и их заменяют обширные богатства накопленного опыта. Сдержанность, житейская упорядоченность, самообладание придают духовному существованию оттенок чего-то приглушенного, незыблемого», — пишет Ясперс. «Когда мышление утрачивает элемент наглядности, все большее значение приобретает логическое начало, которому уже не угрожает избыток текущих переживаний», — отмечают Ланге и Шульте [4, с. 784].

Кроме того, предметом острой полемики в психиатрии сениума становятся практически все традиционные концепции патогенеза психических расстройств. Причем, продуманные, теоретически выверенные аргументы психиатров свидетельствуют о насущности противоречий биологического редукционизма, которые проблематизируются всякий раз, как только предоставляется случай, а психическое старение — это как раз такой случай.

Так, Г. Руффин отвергает типичное для биологической психиатрии заявление коллеги Обрехта о наследственной обусловленности («геном долголетия») психического здоровья и «счастливых особенностей характера» в старости со следующим обоснованием: во-первых, он указывает на недостоверность генетической экспертизы («то память оказывается неточной, то чувство уважения или такта заставляет опрашиваемых кое-что скрывать» [4, с. 786], во-вторых, — на невозможность в каждом конкретном случае отделить «первичные»черты характера от приобретенных в ходе жизни и в-третьих, — на отсутствие автоматической связи между теми или иными биологическими факторами и личностными особенностями человека («Необходимо принимать во внимание и весь путь, пройденный к старости и престарелости...» [4, с. 787]). Ну, а отповедь Руффина сторонникам концепции мозговой инволюции могла бы стать украшением любого антипсихиатрического манифеста и, конечно, заслуживает полного воспроизведения:

«Выше мы уже говорили о соматологии старения и старческого слабоумия. Повторим сейчас, что сенильная мозговая инволюция не обязательно должна вызывать сенильный психоз, но может стать сопутствующей ему причиной. Это значит, что причины и основания, делающие возможными психические заболевания в старческом возрасте, выходят за пределы установленной старческой атрофии головного мозга. Возможно, что биохимические или даже электромикроскопические исследования приведут нас в этой области к каким-то новым открытиям, но позволят ли они провести ясную соматическую грань между инволюцией при нормальном старении и сенильными психозами, пока сказать невозможно. В соответствии с нынешним состоянием наших знаний мы можем лишь сказать, что хотя связь между головным мозгом и психической деятельностью всегда имеется, эту связь не следует понимать слишком узко. Ослабление или перестройку психической деятельности в старости нужно рассматривать с точки зрения не только церебральной инволюции, но и всего человека как существа, подверженного историческому развитию» (курсив мой).

 Нас могут упрекнуть в том, что в процитированных высказываниях Ганса Руффина явно слышны отзвуки «феноменологической ереси» (что, впрочем, не удивительно для высказываний фрайбургского психиатра), и это нарушает исходную установку на анализ a priori биологической психиатрии. Но биологическая ориентация в психиатрии вовсе не исключает ни увлечения философией (Дильтея, Гуссерля, Хайдеггера, Гадамера и т.д.), ни стремления к пониманию «другой «человеческой души»; она лишь требует «рассматривать предполагаемого пациента также как организм» [1, с. 82]. К тому же, разве не показательно, что столь солидное, консервативное и строго научное издание, как «Клиническая психиатрия», вышедшее под редакцией авторитетных европейских психиатров, допустило подобную ересь именно в разделе «Психиатрия сениума»? Кстати, К. Конрад, с воззрениями которого на психопатологию циклотимных расстройств мы познакомились выше, заявляет о своих симпатиях феноменологии гораздо более откровенно и решительно, чем Г. Руффин...

Итак, наш анализ позволяет сделать некоторые выводы. Во-первых, вопреки декларируемой доказательности и эмпирической обоснованности медицинской психиатрии ее важнейшие теоретические воззрения на природу психических (дис‑)функций человека базируются на априорных постулатах, т.е. представляют собой результат не столько научного, сколько «донаучного или «наивного» способа трансцендентальной мотивации или обоснования» [1, с. 83].

Во-вторых, множественные противоречия и несоответствия отдельных нозологических концепций, равно как и неспособность клинической психиатрии в течение без малого полутора столетий решить задачу, поставленную перед ней Гризингером, а именно — эмпирически доказать физиологический характер связи между «содержанием и формой психической жизни человека» [1, с. 58], свидетельствуют, причем в полном соответствии с эмпирико-аналитическим критерием научности, принятым на вооружение медицинской психиатрией, о ложности ее исходной гипотезы. Напомним, последняя заключается в утверждении производности высших психических функций (мышления, памяти, воображения, чувств и т.п.), личностных особенностей (характера, нравственных убеждений и т.п.), индивидуального развития человека от его биологического существования. Это априорное утверждение клиническая психиатрия делает преимущественно в негативной форме — в отношении психических «аномалий», но сути дела это не меняет — «ведь помешательство не есть абстрактная потеря рассудка... но только противоречие в еще имеющемся налицо разуме» [3,  с. 176], т.е. свое-другое последнего. Стало быть, либо и разум, и безумие обусловливаются биологическими закономерностями, либо предполагается, что при наличии биологических аномалий (патологии мозга, например) люди «развиваются «по биологическим рельсам» и для них может быть отменен закон социального развития и формирования», определяющий становление всякого нормального человека [2, с. 117]. Последнее означает, что получивший психиатрический диагноз человек попросту перестает рассматриваться в качестве человека.

Страницы