2011: Ромек Е.А. Что может дать философия психотерапевту? (Неокантианцы, «принцип дополнительности» Н.Бора и античные «практики себя»)

Что может дать философия психотерапевту?

// Экзистенциальная традиция: философия, психология, психотерапия, 2011, №2 (19), с.147-163
Если не хочешь быть рабом бесконечных случайностей и если хочешь, чтобы ты свое дело делал не слепо, то вот тогда и занимайся философией и не осуждай ее как бесполезное занятие.
А.Ф. Лосев
Связывает ли нас непреложным законом рок, божество ли установило все в мире по своему произволу, случай ли без всякого порядка швыряет и мечет, как кости, человеческие дела, - нас должна охранять философия.
Луций Аней Сенека

Предисловие книги Дэниела Бурстона и Роджера Фри произвело на меня двоякое впечатление. Как профессиональный философ я обрадовалась появлению еще одной книги, знакомящей читателей с философскими основаниями психотерапии. Имея в виду односторонне позитивистскую («естественнонаучную») ориентацию учебных программ медицинских и, увы, психологических факультетов современных университетов, особенно американских, труд  Д. Бурстона и Р. Фри дает психотерапевтам возможность восполнить досадный пробел полученного ими образования, причем качественно и системно. Ведь без основательных знаний в области гуманитарных наук эффективно работать в сфере психотерапии вряд ли возможно.

Вместе с тем, предисловие заставило  в очередной раз задуматься о том, почему после выхода «Общей психопатологии» К. Ясперса (1913), «Феноменологической антропологии» Л. Бинсвангера (1947), «Семинаров» Ж.  Лакана (1953-1979), «Экзистенциальной терапии» И. Ялома (1980) и других выдающихся книг подобного рода вопрос о том, нужна ли философия психотерапевту, все еще сохраняет свою актуальность. Вспомнились дискуссии международной конференции «Философия и психотерапия», превосходно организованной петербуржскими психотерапевтами в марте нынешнего года . Конференция стала местом долгожданной встречи «практиков» - психологов и психиатров, интересующихся  «терапевтическими» ресурсами философии и «теоретиков» - профессиональных философов из России, Литвы, Белоруссии.  Два дня работы были насыщены со-бытиями. Т. Щитцова (Вильнюс) и А. Лызлов (Москва) в своих блестящих докладах продемонстрировали концептуальную и мировоззренческую близость идей Кьеркегора, Фрейда и экзистенциальной терапии. Т. Содейка (Каунас) привлек к дискуссии о пользе философии самого Фалеса – того любомудра из Милета, который, засмотревшись на небо в VI в. до н.э., упал в яму и был высмеян за это фригийской плебейкой. Н. Савченкова (Санкт-Петербург) напомнила о роли, которую сыграли в переосмыслении психоаналитического метода философские семинары Ж. Лакана. И. Глухова (Минск) рассказала об исторической встрече М. Хайдеггера с психиатрами в Цолликоне. Ф. Василюк провел «полифоническую» супервизию, предоставив возможность высказать свое мнение о терапевтическом случае и психотерапевтам, и философам.

Тем не менее, при обсуждении докладов, в дебатах «круглых столов», в кулуарах то и дело возникал вопрос: «Что же философия может дать психотерапевту?»  Некоторые «практики» задавали его прямо: «Вы сказали, что философия помогает Вам при встрече с клиентом… Хотелось бы знать, каким образом?..». Но гораздо чаще пресловутый вопрос заявлял о себе вежливым (порой ироничным), противопоставлением высокой и прекрасной сферы чистого духа (философии) и реальности терапевтической практики, требующей конкретного метода, интерпретационной модели, структурирования курса терапии, определения его временных рамок и т.п.

«Обучение в сфере профессий, связанных с психическим здоровьем, - пишут Бурстон и Фри, словно бы комментируя эту ситуацию, - все больше управляется политическими и экономическими силами, и становится все более техническим по своей сути. Страховые компании требуют от психотерапии большей объективности, в результате чего все большее распространение получают руководства по документации процесса лечения. По причине растущей уверенности в естественнонаучном подходе значительно недооценивается тот факт, что психотерапия основывается на ряде неявных философских допущений о человеческом опыте. Тем не менее, эти философские допущения часто определяют не только цели, но также задают и общую схему психотерапевтической практики». Увы, в наши дни, приходится снова и снова доказывать, что сфера человеческого опыта, с которой имеют дело психотерапевты, теоретически находится в ведении философии, воспринимаемой многими «практиками» в лучшем случае как мировоззренческий ресурс, способствующий в условиях мультикультурности установлению терапевтического отношения с клиентом (а вдруг он – сторонник Ницше или начитан в экзистенциализме…).

Защищая философские основания психотерапии от натиска «технического» подхода к заботе о душевном здоровье, Бурстон и Фри следуют в своей книге традиции противопоставления «наук о природе» и «наук о духе», уходящей корнями в противоречие психофизиологического дуализма  Р. Декарта. В «чистом» же виде она сложилась в конце XIX – начале ХХ вв. в трудах В. Дильтея и неокантианцев Баденской школы.

«Физика, бойся метафизики!»

В то время в результате промышленной революции и стремительного развития опытного естествознания кардинально изменились приоритеты в научной и образовательной сферах: «высшие» факультеты европейских  университетов (богословский, юридический и медицинский) утратили свое превосходство. В учебные планы были включены нетрадиционные дисциплины: социальные науки - политология, экономика, государственное управление, а также естественные и технические науки, такие как физика, химия, биология, машиностроение, инженерное дело. Поскольку привычного для нас деления наук на естественные и социально-гуманитарные тогда еще не существовало, перечисленные отрасли знания преподавались наряду с тривием и квадривием  на «подготовительном» философском факультете. Причем, как свидетельствуют недавние исследования, в начале XIX в. сколько-нибудь устойчивого деления на дисциплины в рамках учебного плана философского факультета не существовало, ни в отношении профессорских кафедр, ни в отношении учета посещаемости  студентами различных курсов . Один и тот же профессор мог читать лекции по физике, метафизике и математике. Тем не менее, с середины  XIX в. университеты – в первую очередь немецкие – начали превращаться в научно-исследовательские центры. Во многом это стало возможным благодаря свободе, царившей на факультетах философии: «подготовительный» факультет объединял дисциплины, не предусматривавшие профессиональной подготовки, а, стало быть, и жестких «цеховых» канонов преподавания – стандартных учебных программ и т.п.

Эти перемены открыли простор для исследований в области естественных наук и, вместе с тем, поставили под сомнение научный статус социально-гуманитарного знания. Господствовавшие в то время представления о научности были сформированы позитивизмом – философским учением, возникшим в середине XIX в. Его духовным отцом был О. Конт, которому принадлежит первенство в употреблении самого слова «позитивная», или «положительная», применительно к науке и философии.

Продолжая традицию британского эмпиризма и французского материализма, Конт «открыл» «закон трех стадий»: все области человеческого знания, утверждал он,  последовательно проходят в своем развитии три состояния – теологическое, или фиктивное, метафизическое, или отвлеченное, и научное, или позитивное. На теологической стадии разум устремляется к  первоначалам вещей, их «сущностям», надеясь достичь абсолютного знания, которое отождествляется с Богом. Явления природы рассматриваются при этом как результат действия сверхъестественных сил. На второй, метафизической, стадии цели познания остаются прежними с тем отличием, что сверхъестественные факторы заменяются абстрактными началами – логическими понятиями «сущности» и «(перво)причины». Наконец, на третьей, позитивной, стадии человеческий разум признает невозможность абсолютного знания, отказывается от поиска сущностей и причин и всецело сосредоточивается на изучении чувственно данных явлений. Основные задачи позитивной науки и философии виделись Конту в следующем:

1) открытии устойчивых отношений последовательности и связи между явлениями,

2) выражении их в строгой (непротиворечивой) логической форме,

3) сведении таких отношений к минимуму в системах классификации.

О. Конт сформулировал символ веры позитивизма, оставшийся неизменным на всем протяжении более чем полутора столетнего существования этого течения. Из него видно, что позитивизм представляет собой разновидность эмпиризма – учения, провозгласившего единственным источником знания опыт, понимаемый как чувственно данное, т.е. ощущение. При этом любое знание, не имеющее коррелята в ощущениях, объявлялось метафизическим и подлежащим незамедлительному исключению из науки.

Войдя в моду, позитивизм  изменил приоритеты в научной сфере, точнее зафиксировал их реальное изменение в эпоху Промышленной революции. Высшая наука средневековья теология была объявлена «фиктивной», высшая наука античности философия – «отвлеченной», позитивным, или подлинно  научным, оказывалось только эмпирическое естествознание. Несводимое к Его Величеству Факту, относительное, представленное множеством направлений, полемическое по самой своей природе социально-гуманитарное знание представало в этой перспективе «метафизикой» чистейшей воды.

Итак, во второй половине XIX в. философия и гуманитарные науки в целом оказались в затруднительном положении. Их дисциплинарный статус был неясен: в учебных планах философского факультета они соседствовали с естественными, техническими и точными науками по принципу «все, что не преподается на теологическом, медицинском и юридическом факультетах», а их право называться науками было решительно и агрессивно оспорено позитивизмом.

Первая часть проблемы, а именно – хаотичность учебных планов - в конце столетия была разрешена выделением из философского факультета – специальных факультетов, на которых преподавались естественные, а позже и гуманитарные науки. Собственно, оппозиция «наук о духе» и «наук о природе» возникла в сфере образования как попытка зафиксировать своеобразие социально-гуманитарного знания по отношению к знанию естественнонаучному. В Германии дисциплины, изучавшиеся на гуманитарных факультетах, получили название  Geisteswissenschaften (науки о духе), а области знания, объединенные естественнонаучным факультетом, – Naturwissenschaften (науки о природе) .

Сложнее обстояло дело с обоснованием научного статуса гуманитарного знания. Поскольку позитивистский канон научности отвечал и законам формальной логики Аристотеля, и представлениям «здравого рассудка», сопоставляющего то или иное утверждение с «опытом», и антиметафизическим настроениям естествоиспытателей , с ним приходилось считаться. Поэтому отстаивание права гуманитарного знания называться научным в конце XIX в. носило апологетический, оборонительный  характер, даже в тех случаях, когда в качестве средства защиты использовалась тактика нападения.

Одним из способов решения проблемы стали попытки выстроить социально-гуманитарные науки на фундаменте естественнонаучной  методологии. Типичный пример – социобиология, «наука», претендовавшая на объяснение социальной жизни с помощью биологических законов. На деле социобиология стала орудием обоснования социального неравенства (полов, рас) и колониальной политики европейских государств. И то, и другое она объясняла природными (биологическими) различиями между людьми .

Дисциплинарное становление психологии и психиатрии происходило как раз во второй половине XIX в., на пике влияния позитивизма, и нет ничего удивительного в том, что, стремясь обрести научный статус, обе они обратились к концептуальному горизонту биологии - науки о чувственно данных организмах. XIX век был триумфальным для физиологии,  успехи которой породили надежду на то, что изучение психики в качестве «функционального комплекса» материального органа  - мозга или организма в целом, позволит создать подлинно научное знание о «душе». Так появились  «объективная» психиатрия , психофизика, а позже и «экспериментальная наука о сознании» - психология В.Вундта .

Позитивистский канон сформировал самосознание и еще одной новой науки о человеке – психотерапии, зародившейся в начале XX в. в рамках медицинской частной практики. Обосновывая научный статус психоанализа, Фрейд настаивал на фактичности либидинозной энергии, Юнг – архетипов коллективного бессознательного, хотя рассуждения такого рода мирно уживались в их работах иррационалистической логикой, а то и откровенным мистицизмом.

Одним из первых неадекватность физиологической методологии целям изучения психики человека осознал Вильгельм Вундт. Измерение скорости реакций, порога чувствительности, описание ощущений методом интроспекции и т.п. – все это позволяет изучать лишь низшие психические функции (главным образом, – ощущение), в основе которых лежит рефлекторная, первосигнальная регуляция поведения, неспецифичная для человека. Сознание, воля, чувства в их отличии от эмоций – такого рода  исследованиями «психики» не затрагивалась вовсе. Вундт пришел к выводу, что высшие функции  определяются социокультурным  контекстом и поэтому подлежат исследованию описательными методами антропологии, этнографии, культурологии и философии. В 1900-1920 гг. он выпустил многотомный труд «Психология народов», в котором рассматривал развитие психических процессов в их социокультурной обусловленности, объектом его анализа выступили продукты человеческой деятельности – язык, мифология, общественные устои, законы, нормы нравственности и т.п. В итоге новорожденная психология буквально распалась у Вундта на две самодостаточные и методологически независимые части – «экспериментальную» и «культурную». Катализатором этого распада стала неокантианская оппозиция «наук о духе» и «наук о природе».

Итак, попытки придать социально-гуманитарному знанию научный статус путем перенесения в него методологии естественных наук обернулись редукционизмом и породили противоречия, свидетельствовавшие о неадекватности «простых решений».

Страницы