2011: Ромек Е.А. Что может дать философия психотерапевту? (Неокантианцы, «принцип дополнительности» Н.Бора и античные «практики себя»)

Философия на баррикадах

В. Дильтей и неокантианцы избрали другую стратегию защиты гуманитарного знания от нападок позитивистов, сделав ставку на обоснование его «особого» статуса. При этом Дильтей отталкивался от главной «аксиомы» позитивистов – любая наука  основывается на опыте.  «Науки о природе» изучают внешний мир как он предстает в ощущении и восприятии, в центре их внимания – опыт эмпирического изучения природы. Исходя из этого, - пишет Дильтей, - позитивисты «близоруко» и «высокомерно» отказывают в научном статусе гуманитарному знанию . Между тем, науки о духе (философия, психология, история, словесность)  тоже базируются на опыте, просто иного рода: они изучают внутренний опыт – переживания субъекта, сферу его сознания и воли и поэтому конституируют самостоятельную сферу знания, которую Дильтей и обозначил термином Geisteswissenschaften. «Еще и не думая исследовать происхождение духовной сферы, - разъясняет он, - человек обнаруживает в своем самосознании такую суверенность воли, такое чувство ответственности за свои действия, такую способность все подчинять своей мысли и всему противостоять в неприступной крепости своей свободы, которые отделяют его от всей природы. Внутри природы он поистине ощущает себя … imperium in imperio. И поскольку для него существует лишь то, что стало фактом его сознания, в этом самодеятельном внутреннем духовном мире – вся ценность, вся цель его жизни, а в создании духовных реальностей – весь смысл его действий» .

Свобода воли человека - проявление самой жизни, которую Дильтей, рассматривает как стихийный иррациональный процесс самоутверждения, ускользающий от классифицирующего рассудка. Жизнь невозможно объяснить, можно лишь пытаться понять ее индивидуальные – уникальные и своеобразные - проявления. В качестве альтернативы естественнонаучной методологии Дильтей предлагает эмпатию и описание психических феноменов. Потому «понимающая психология» провозглашается им не только «наукой о духе», но и методологической основой социально-гуманитарного знания.

Именно Дильтей положил начало противопоставлению естественных и гуманитарных наук, которые и в наши дни рассматриваются его последователями как несовместимые исследовательские перспективы.

Неокантианцы - В. Виндельбанд, Г. Риккерт и др. углубили оборонительный ров, возведенный Дильтеем вокруг  «наук о духе». Они использовали логику И. Канта, противопоставившего природу - мир чувственно данных явлений, подчиняющихся причинно-следственным зависимостям (законам), и культуру – мир созданных человеком ценностей, утверждающих свободу его воли. В соответствии с этой логикой, В. Виндельбанд предложил назвать «науки о природе» номотетическими (nomos – греч. закон), т.е. науками, открывающими объективные законы. Гуманитарное же знание обращено к единичным и неповторимым проявлениям человеческого духа, а их, выразить законами невозможно (закон Виндельбанд рассматривал как повторяемость линейной связи «Если А, то В»).  Поэтому в отличие от «наук о природе» «науки о духе» должны использовать описательные методы, позволяющие понять смысл поведения человека и феноменов культуры. Однако Виндельбанда не удовлетворял «психологизм» Дильтея, и он предложил опираться не на иррациональную интуицию и эмпатию, а на (вполне рациональный) анализ системы ценностей, лежащей в основе всех проявлений человеческого духа. Гуманитарные науки Виндельбанд назвал идиографическими (idios – греч. своеобразный, graphō – греч. пишу), т.е. «описывающими конкретные случаи», описательными. Номотетические и идиографические методы, утверждал он, не имеют общего фундамента, являются взаимоисключающими: либо объяснение либо понимание.

Противопоставив  гуманитарные науки естественным и по предмету, и по методу, Дильтей и неокантианцы вывели их из под огня критики позитивистов. Эмпирический критерий оказывался неприложимым к этим наукам в виду их «особого» научного статуса.

В начале XX в. аргументация неокантианцев была использована для обоснования «субъективной» психологии и психиатрии. Именно к ней прибег В. Вундт, заявивший о существовании двух методологически независимых психологий, К. Ясперс противопоставивший в 1913 г. психиатрической нозологии «Общую психопатологию», в которой описывались субъективные переживания пациентов, К.Г. Юнг, Э. Шпрангер и др.

Однако очень скоро вскрылся Пирров характер этой победы. Неокантианская логика параллелизма лишь усилила недоверие  естествоиспытателей к «наукам о духе», инициировала дисциплинарный кризис психиатрии и психологии, породила методологические проблемы в психотерапии, заявляющие о себе и в наши дни вопросом: «Что  может дать философия практикующему психотерапевту?».

Прежде всего, эта логика воспроизводит картезианское противоречие, а именно, представление о двойственной природе человека – души в теле. Материальное тело живет, развивается, болеет по физиологическим законам, а имматериальная душа движима свободой воли, ценностями и культурными смыслами, не подчиняющимися принципу детерминизма. Поскольку между ними нет ничего общего, даже границы, которая соединяла бы их, неизбежно возникает вопрос: а как же душа и тело взаимодействуют в человеке? Вопрос этот, исходящий из того очевидного факта, что человек не состоит из двух «половинок», а представляет собой единое - мыслящее, чувствующее и волящее - тело, включенное в систему социокультурных отношений с другими людьми, не имеет ответа в рамках неокантиантской логики. По замечанию Л. Бинсвангера, душа рассматривается неокантианцами «как нечто нейтрально существующее (vorhanden) в теле или с телом» . Дихотомия «духа и материи» проходит через всю историю психиатрии и психологии, раскалывая их на две части - «научную» и «понимающую». Понимающая психология представляет собой, подчеркивает Бинсвангер, не преодоление биологической психиатрии, а ее «свое-иное», противоположность. Обе они - лишь равно ограниченные «тематизации» человека .

Впрочем, нет «худа без добра»: спровоцированный неокантианством дисциплинарный кризис «наук о душевной субъективности» обратил психиатров и психологов к философии, в ведении которой картезианское противоречие находилось с XVII в. и было разрешено в XIX-м немецкой классической философией. В психотерапию решение проблемы «связи» души и тела, ставшее возможным благодаря логике, отправляющейся от конкретной целостности (to Holon) человеческого существования, вошло через «Бытие и время» М. Хайдеггера. Как известно, эта книга, а точнее ее осмысление психиатрами, потребовавшее от них углубленного знакомства с учениями Парменида, Платона, Канта, Гегеля, Ницше, Кьеркегора, Гуссерля, произвела настоящую революцию в психиатрии. Л. Бинсвангер, М.Босс, Р. Лэйнг, И. Ялом и др. обнаружили в экзистенциальной антропологии М. Хайдеггера идеальный «концептуальный горизонт» психотерапии, в пределах которого «человек не классифицируется по категориям (естественнонаучным или каким-либо иным), а понимается, исходя из перспективы его собственного - человеческого - бытия ... Здесь психическое заболевание не объясняется с точки зрения нарушений либо функции мозга, либо биологической функции организма и не понимается в соотнесении с жизненным циклом развития. Оно описывается, скорее, в его связи со способом и образом конкретного бытия-в-мире» .

Другой изъян «неокантианской защиты» был преодолен в психотерапии в меньшей степени. Отстаивая научный статус социально-гуманитарных наук, В. Дильтей, В. Виндельбанд, Г. Риккерт и их сторонники отождествляли  естествознание (Science) c позитивистским представлением о нем. Поэтому их протест против позитивизма обернулся размежеванием с «науками о природе» и отрицанием существования законов в гуманитарном знании. К сожалению, той же позиции придерживался Хайдеггер, и продолжают придерживаться в наши дни сторонники экзистенциально-феноменологического подхода в психотерапии.

«Возможно, физику и легко сохранить необходимую дистанцию с объектом исследований во время наблюдения за движением атомов, - замечают  Альфред Притц и Хайнц Тойфельхарт, - но для психотерапевта самым важным является именно отличное от общих принципов субъективное содержание смысла, ибо без него уж никак не обойтись. Представление о том, чтобы поставить исследуемого человека, словно атомы, камни, органические и неорганические субстанции, в отношение подопытности к другому человеку, исследователю, оказывается неуместным» .

«Неуместным», «объективирующим» с этой точки зрения выглядит не только попытка бихевиористов втиснуть поведение человека в формулу «стимул→реакция», но и любой поиск закономерных, т.е. объективных, связей, определяющих развитие человеческой личности, в том числе патологическое. Такая установка вызывает недоверие к экзистенциально-феноменологическому подходу врачей, психологов, психотерапевтов, получивших естественнонаучное образование: и этот подход, и философия, к которой он апеллирует, предстают в ее свете адептами индетерминизма и субъективизма.

Итак, позитивисты, а вслед за ними и их оппоненты (неокантианцы, сторонники экзистенциально-феноменологического подхода в психотерапии) утверждают, что законы, открываемые наукой, представляют собой однозначные причинные зависимости - «если А, то В». Раз в «науках о духе» таких зависимостей не существует, значит, они -  и не науки вовсе или «особые» науки, не нацеленные на изучение законов. Однако принцип «линейной причинности» противоречит логике не только гуманитарного, но и естествознания. Он имеет силу разве что в узких рамках ньютоновской механики…

Это обстоятельство было обнаружено еще сто лет назад – в ходе осмысления революционных открытий естествознания конца XIX – начала XX вв. Эволюционная теория Дарвина, закон превращения энергии, формулировка биогенетического закона, теории функций и множеств в математике, неевклидовы геометрии, установление «болезней материи» - рентгеновского излучения и радиоактивности, создание Эйнштейном теории относительности, обнаружение химиками того факта, что жизнь на земле есть процесс синтеза гигантских молекул полимеров, сопровождаемый одновременно «деструкцией» и «стабилизацией», «старением» и рождением нового, открытие И.И. Мечниковым лейкоцитов как средства деструктурирования болезнетворных микробов, проникающих в организм, - все это обусловило переход европейской науки от механистического детерминизма и связанного с ним линейного мышления к релятивизму и нелинейному мышлению. Особую роль в этом переходе сыграл принцип дополнительности Н. Бора, опровергавший представление об объективности и надежности методологии физики. Классическая теория предполагала, что физическое явление можно рассматривать, не оказывая на него принципиально неустранимого влияния.

«...Открытие универсального кванта действия, - заявил Н. Бор на Международном физическом конгрессе в Комо, - привело к необходимости дальнейшего анализа проблемы наблюдения. Из этого открытия следует, что весь способ описания, характерный для классической физики (включая теорию относительности), остается применимым лишь до тех пор, пока все входящие в описание величины размерности действия велики по сравнению с квантом действия Планка. Если это условие не выполняется, как это имеет место в области явлений атомной физики, то вступают в силу закономерности особого рода, которые не могут быть включены в рамки причинного описания... Этот результат, первоначально казавшийся парадоксальным, находит, однако, свое объяснение в том, что в указанной области нельзя более провести четкую грань между самостоятельным поведением физического объекта и его взаимодействием с другими телами, используемыми в качестве измерительных приборов; такое взаимодействие с необходимостью возникает в процессе наблюдения и не может быть непосредственно учтено по самому смыслу понятия измерения.

Это обстоятельство фактически означает возникновение совершенно новой ситуации в физике в отношении анализа и синтеза опытных данных. Она заставляет нас заменить классический идеал причинности некоторым более общим принципом, называемым обычно «дополнительностью».

Получаемые нами с помощью различных измерительных приборов сведения о поведении исследуемых объектов, кажущиеся несовместимыми, в действительности не могут быть непосредственно связаны друг с другом обычным образом, а должны рассматриваться как дополняющие друг друга» .

Закон – это вовсе не однозначное причинно-следственное отношение, но гораздо более сложная специфическая зависимость, обусловливающая возникновение и развитие явлений в рамках определенной системы. Поскольку системы бывают разными – механическими, химическими, биоценотическими, социокультурными и т.п., постольку и законы в них действуют разные. В этом смысле попытки понять (или объяснить) расстройства личности на основе физиологических законов так же некорректны и бесплодны, как и попытки выразить «поведение» органических молекул с помощью законов Ньютона. Но это никоим образом не означает, что в психотерапии и химии не существует законов, и уж, тем более, что они не являются науками.

На протяжении своего столетнего существования психотерапия успешно изучала и концептуализировала закономерности возникновения и преодоления психических расстройств. И огромную помощь в этом ей оказывала философия, предметом исследования которой были и остаются социокультурные исторически обусловленные закономерности развития личности. В «Критике чистого разума» Кант обобщил предметное поле философии знаменитым вопросом: «Что такое человек?», т.е. «Что я могу знать?», «Что я должен делать?» и «На что я могу надеяться?»

Ну, как же психотерапия может обойтись без философии?

Страницы